Максим Жбанков
Вдруг поймал себя на простой мысли: я больше не жду кино. Новые Звягинцев, Триер, Коэны, Джармуш, Аронофски... Все они побывали на моем столе. И, знаете, рука не поднялась нажать на «play». Тогда я понял: что-то случилось со мной. Или с кино. А, может, с нами обоими.
I
Люди не снимают кино. Люди его живут. В своем становлении и росте мы незаметно проходим всю историю кинематографа: детские книжки-раскраски Жоржа Мельеса, щенячьи формальные эксперименты 20-х, тоталитарный эпос и богемный алко-нуар 40-х, безбашенный угар твистующих 60-х, барочный декаданс помпезных 90-х и расслабленно-меланхолический арт-хауз нулевых...
В такие слова и такие эпохи играть легко и приятно. Но правда в том, что сейчас для жизни совсем не нужно кино. Уже не нужно кино.
Новое кино разбегается на претензии и эффекты. В первом случае это скучно и пафосно. Во втором – скучно и громко. Разбегаясь на высоколобый треп и экстремальные аттракционы кино убивает свой базовый смысл – миссию школы нового зрения для миллионов. Пережив фантастический взлет в середине прошлого века, сегодня кино тихо сползло в примечания и бонусы. Прежние властелины сердец стали гиперссылками в фэйсбуке.
Мертвых героев можно найти в Википедии. Вместе с их мертвым кино, которое давно распилили на цитаты и монтажные склейки. Феллини, Хичкок и Бунюэль живут в YouTube. Их ближайшие соседи – домашнее порно и поющие котята.
Подросли конкуренты. Фильм больше не центровой товар. Есть новые затейники – свежие и наглые. Трудно спорить на равных, если ты Альмодовар, а он – Ipad.
Мы живем кино - потому что больше не живем в кино. Несколько поколений жило и умирало на белых экранах. Сегодня на них не происходит ничего существенного. Почему?
Потому что Синема убили те, кто должен был его спасти: авторы, публика и критики.
II
Мэйнстрим мутировал в телесериалы. Зона народного кино превратилась в балет восковых фигур, паразитирующий на комиксах, компьютерных играх и дамском чтиве. Артхауз умер, когда захотел стать фестивальным кино. Его сгубили социальность, концептуальность и оральный секс.
Что исчезло всерьез – и, боюсь, безвозвратно? Кино, в котором можно узнать себя. Прямая речь на волне времени. Узнаваемый почерк вопреки урокам чистописания. Чувство поверх техники.
Есть те, кого кормит экран. Есть школки и школьники. Нет арт-партизан. Нет культурных террористов. Нет креативных подрывников и снайперов.
Последним всплеском наглого креатива стала «Догма-95». Да и та на проверку оказалась рекламной кампанией Ларса с ребятами.
Новые авторы – на самом деле старые авторы. Зубрилы и модники, убежденные, что кино можно выучиться. Да, они проходят хорошую дрессировку в своих киношколах. Но на выходе все равно будут не тигры, а полосатые кролики.
III
Пыжиться смешно. В жанре поп-философии все давно расписали Фрейд, Юнг и Энди Уорхол. В жанре вышивания крестиком тему закрыли Гринуэй с Рыбчиньским. А молотком по голове лучше корейцев все равно не вмажешь.
Самое честное кино на сегодня – чистый экран. Белый свет, еще не загаженный канноманами и оскарофилами.
Конец кино – это не только ступор авторов. То же самое происходит с публикой. Фэйк-производство стимулирует фэйк-потребности и формирует фэйк-потребление. “Барби” или “Оппенгеймер”? Да без разницы!
Какие бездны духа? Какие еще эпохальные прозрения? Фильм как продукт усыхает до чашки эспрессо: закинулся, вздрогнул и скачи себе дальше. Или еще хуже - кино работает как воздушный шарик: надулся, сказал «бум!» а потом – пустота.
Размывание мэйнстрима – внятного послания массового поражения – означает необратимый исход вменяемого зрителя. Того, кто прежде приходил в кино за дозой небанального эмоционального опыта.
Кинопублика сегодня четко поделена на умников с активным словарем в три тысячи терминов психоанализа и бодрячков с килограммовой пачкой чипсов и здоровым смехом по любому поводу. Но и те, и другие давно смотрят фильмы в сети. А из киносеанса делают ивент.
Престижный променад и ржачное смотрилово – вот два лика обычного сеанса на сегодня. Все равно где – в Берлине, Будапеште или минском Доме кино.
IV
Значит ли это, что кино всерьез не смотрят? Оглянитесь и признайтесь: смотрят. Культурные некрофилы. Гурманы – как я. Маньяки – запойные смотрители. Книжные девочки. Нервные мальчики. И студенты визкульта. То есть очевидное меньшинство.
Тысячные очереди на очередного Антониони или нового Фассбиндера в Европе иссякли еще в 70-х. У нас – несколько позже, в начале 90-х.
Фильмы не кончились. Их просто стало возможным не замечать.
Исчезло главное: магия коллективного экранного опыта. Взрывы массового экстаза эмигрировали в низкие жанры – попсу и футбол. А кинопублика разошлась по интересам.
Пост-массовое общество сработало пост-массовую культуру. В каждой душе – свое кино. И это, наверное, правильно. Только зал на четыреста мест так не собрать.
Кино становится частным делом. И неизбежно теряет прежнюю славную роль агитатора, организатора и морального авторитета. Строить некого: массы кончились. И вместе с ними кончились прежние массовые коммуникаторы.
Киношники - остались. Но они уже не создают эпоху, а едва за ней успевают. Переход в режим комментария делает экранное высказывание вторичным – а, значит, необязательным.
V
Есть и политический аспект. Публика массового общества бежала в иллюзион от бытового абсурда, политических мобилизаций и бреда идеологий. Она искала убежища – а получала агитпроп по полной программе. Плюс немного лирики – как букетик в петлицу.
Экранное шоу было одинаково важно и надзирателям, и поднадзорным.
С концом идеологий исчезла потребность в массовом гипнозе. Где власть вкладывается в кино? Разве что в России. Но это уже патология. Привет из прошлого века. Услада инвалидов госбеза.
Публика не смотрит кино еще и потому, что она его делает. Собрать короткий метр можно на типовом ноутбуке. Фильмы делают на телефонах. При чем тут прокат? «Ты режиссер? Супер! Я тоже режиссер!» Ремесло тихо переходит в самодеятельность. Это хорошо для самодеятельности. Но плохо для ремесла.
Критик – он же культурный эксперт – в этой цепочке самое слабое звено. Ну кто слушает критиков? Честному зрителю критик мешает. Умному – вряд ли поможет. И кроме того – если ты двадцать лет отслеживал ход болезни, каково признать, что пациент мертв и ты теперь безработный?
А потому эксперты лукавят. Ищут невозможное в несуществующем.
VI
Там, где было большое кино, сегодня пусто. Ничего личного, простое перераспределение энергии. Лет сто назад в кино бежали те, кому было тесно в рамках зажатого театра, фотопримитива и фельетонного чтива. Сейчас наоборот: учатся на киношников – чтобы сбежать в рекламу, пиар и игры.
На старте его карьеры кино собирали по кусочкам: сюжет из книжки, постановка со сцены, дизайн от богемы, картинка из фотоателье. Сейчас его столь же азартно растаскивают по частям. Из кино уже выкроили музвидео, новую драму, видеоарт и новую сериальную культуру.
Кинематограф живет на вынос. Тексты кончились. Остались монтажные решения.
Фильм умер? Бывает. Совсем недавно точно так же сдох рок-н-ролл. В 60-х и 70-х банды электрической шпаны поставили планету на уши и научили правильным вибрациям. Сегодня гитары терзают не герои, а ботаники. То, что прежде казалось музыкой сфер нынче звучит в гипермаркетах.
Таков, дамы и господа, глобальный диагноз: уценка, дефолт, распродажа. Возьми на сдачу пару Хичкоков.
Срочно нужны группы риска. Но как заставишь рисковать того, кто ищет не командной борьбы, а личного счастья? Только объяснив: культур-партизанство – это круто. Стоит заново изобрести экранный экстрим. Забыть про Берлин, Канны, Вернера Херцога и пражскую киношколу. Понять кино как личную авантюру с неясным исходом. И расписать тишотку рваным слоганом «Нет бюджета – это лучший бюджет!»
Киношника завтрашних дней зовут медиа-активист.
VII
Уточним: я не против фильмов. Я против комы креатива. Против «правильных» идей и трусливой оглядки на традицию. Чтобы делать новьё, нужно убить в себе «киношность». Взорвать словарь – так, как это делали Эйзенштейн, Годар, Тарантино и Джармуш. Заново изобрести кинематограф.
Есть поле наличного экранного. Богатое. Ухоженное. Обширное. Мертвое.
Оно ждет. Ждет летающую тарелку, способную его перепахать. Ждет тех, кто изготовит Больше Чем Кино. Тех, кто сумеет подумать дальше.
Иначе так и останешься мухой на стекле. Словом из трех букв на заднем стекле машины культуры.